.RU

4. ПОЛНЫМ ПОЛНО ПЛОДОВ - Джеральд Даррелл Золотые крыланы и розовые голуби Красно «gerald durrell. Golden Bats and...

^ 4. ПОЛНЫМ ПОЛНО ПЛОДОВ


Вахаб остановил машину у маленькой лавчонки, владелец которой вместе со всей семьей, от бабушки до младших ребятишек, при желтом свете мерцающих масляных ламп усердно готовил пирожки с начинкой из чечевицы с пряностями. Мы закупили добрую порцию этой прелести, после чего доехали до озаренного лунным светом холма за городом, уселись на холодке под звездным небом и, уписывая пирожки, стали обсуждать предстоящую экспедицию за крыланами на соседний остров Родригес.
– Только непременно возьми с собой фрукты, – сказал Вахаб, старательно вытирая пальцы носовым платком.
– Фрукты? Это еще зачем? – спросил я с полным ртом.
Брать с собой фрукты па тропический остров представлялось мне таким же нелепым занятием, как возить уголь в Ньюкасл.
– Понимаешь, – объяснил Вахаб, – на Родригесе с фруктами вообще очень плохо, а сейчас к тому же конец сезона.
– Разумеется, – уныло отозвался я.
– А не сложно это? – спросил Джон. – Перевозить фрукты на маленьком самолетике?
– Нисколько, – ответил Вахаб. – Упакуете как багаж и оплатите лишний вес, только и всего.
– Мне думается, стоит запастись разными плодами – спелыми, недозревшими и совсем зелеными, – сказал я. – Как мы это делаем, когда перевозим животных на пароходе.
– Верно, – подтвердил Вахаб. – А я попытаюсь найти для вас джак.
– А что это такое – джак? – осведомилась Энн.
– Это такой крупный плод, крыланы его просто обожают, – ответил Вахаб. – Понимаете, у него сильный запах, и крыланы чуют его издалека.
– Он вкусный? – спросил я.
– Очень, – сказал Вахаб и осторожно добавил: – Смотря на чей вкус.
К тому времени, когда завершилось наше путешествие на Родригес, я проникся убеждением, что в конкурсе тропических деликатесов плод джак вряд ли может рассчитывать на призовое место, но в эту минуту мне рисовалось, как, привлеченные восхитительным ароматом, прямо в паши руки летят полчища крыланов.
Следующие два дня мы проверяли ловчие сети и прочее снаряжение, читали наличную литературу о Родригесе и использовали каждую свободную минуту, чтобы поплавать с маской у рифа, любуясь бесконечным разнообразием многоцветных картин обитающей на нем и около него морской фауны. До нас дошло, что Вахабу оказалось не так то просто раздобыть плод джак, а на Родригесе впервые за восемь лет идет дождь. Мы тогда не придали большого значения этим слухам, а между тем речь шла о вещах, которым было суждено существенно повлиять на наши планы.
За два дня до нашего вылета на Родригес позвонил Вахаб и сообщил, что ему удалось выследить и реквизировать для нас последний и единственный на острове Маврикий плод джак. Каковой он и посылает нам с нарочным.
– Плод уже спелый, Джерри, – объяснил он, – так что лучше во что нибудь завернуть его, чтобы запах сохранился, и держать подальше от тепла.
– Это каким же образом? – саркастически вопросил я, вытирая потный лоб. – Я и сам не прочь бы оказаться подальше от тепла.
– Но ведь у тебя номер с кондиционером? Вот и держи его там.
– В моем номере уже хранятся двадцать четыре пучка бананов, два десятка авокадо, штук двадцать ананасов, два арбуза и четыре десятка манго – все это мы припасли для охоты на этих чертовых крыланов. Фруктовый базар в Порт Луп меркнет перед моим номером. Впрочем, один плод джак такой уж роли не сыграет, верно?
– Верно, – ответил Вахаб. – Да, кстати, этот неожиданный дождь на Родригесе… Он может повлиять на ваши дела.
– Как повлиять? – встревожился я, ибо любая задержка сокращала срок, отведенный нами на поимку крыланов.
– Понимаешь, аэродром на Родригесе – земляной, – объяснил Вахаб. – Он совсем раскис от дождей. Вчерашний самолет вынужден был вернуться. Ладно, будем надеяться, что все обойдется.
– Дай то бог, – уныло произнес я. – А то ведь, если долго прождем, придется вовсе отменить это путешествие.
– Ну, что ты, до этого не дойдет, я уверен, – весело произнес Вахаб. – Непременно дай знать, если еще что нибудь понадобится. А плод джак жди в первой половине дня. Пока.
Наши телефонные переговоры с Вахабом всегда начинались и оканчивались одинаково внезапно.
Плод джак, запеленатый в полиэтилен и дерюгу, прибыл около полудня в объятиях лесничего в щегольской форме. Судя по размеру свертка, плоды этого сорта были куда крупнее, чем я думал. Мне представлялось нечто величиной с кокосовый орех, но плод явно не уступал размерами большому кабачку. В пути сверток сильно нагрелся, поэтому я отнес его в спальню и почтительно развернул, открывая доступ прохладному воздуху. Моим глазам предстал безобразный с виду зеленый шишковатый плод, смахивающий на трупик марсианского младенца. Впечатление это усиливалось тяжелым, сладковатым и весьма едким духом, напоминающим о гниющих останках. Мне еще предстояло узнать, что этот тошнотворный густой аромат все пропитывает и всюду проникает, как бывает с керосином, попавшим в неопытные руки. В невероятно короткий срок весь номер приобрел запах огромного плода джак – нлп морга с испорченной морозильной установкой. Наша одежда пахла джа ком, пахла обувь, пахли книги, фотоаппараты, бинокли, чемоданы и сети для ловли крыланов. Выбежав из гостиничного номера, чтобы глотнуть свежего воздуха, вы обнаруживали, что запах не отстает от вас. Вся округа смердела плодами джак.
В попытке спастись от вездесущего аромата, мы отправились па риф и погрузились в воду. Пустая затея – можно было подумать, что у каждого в маске по плоду джак. Все, что мы ели за ленчем, было приправлено джаком, в обед – то же. В день отъезда за завтраком с привкусом джака я был счастлив, что мы вылетаем на Родригес, где можно будет оставить сатанинский плод в лесу и избавиться наконец от его миазмов.
Стоило нам прибыть в аэропорт, как через несколько минут зал ожидания наполнился запахом джака до такой степени, что остальные пассажиры начали покашливать и беспокойно озираться. Нашу разношерстную компанию вполне можно было принять за угонщиков: уж очень странно выглядел наш багаж – горы каких то сетей и набитые самыми неожиданными фруктами корзины, посреди которых лежал и прел запеленатый в дерюгу и полиэтилен джак.
А когда пришла пора регистрироваться, выяснилось, сколь пагубен для нашего дела первый за восемь лет дождь на Родригесе, будь он трижды желанным для самого острова. Родригес явно страдал от нехватки не только влаги, но и денег, а потому нашему самолету было предписано доставить туда добрую толику сего дефицитного продукта. К сожалению, деньги не только полезны, но и тяжелы на вес. И так как дожди превратили аэродром в трясину, излишний вес никак не устраивал авиаторов, опасавшихся, что самолет выйдет из подчинения при посадке. Поскольку деньги, разумеется, важнее всего на свете, даже на краю света, пассажирам было предложено облегчить свой багаж. Мы лихорадочно принялись отбрасывать наиболее тяжелые предметы одежды и снаряжения, без которых могли обойтись. Получился довольно интересный набор. Если прежде кто то сомневался в нашей психической полноценности, то теперь сомнения быстро отпали: какой же нормальный человек откажется от рубашек, носков, обуви и других жизненно важных вещей ради бананов, манго и плода джак, чей запах давал себя знать за пятьдесят шагов?
Затем нам пришлось подождать, пока на взлетную полосу выкатил под надежной охраной джип, из которого принялись выгружать для взвешивания ящики с деньгами. Последовала массовая математическая вакханалия с неистовым размахиванием рук и бурными препирательствами; в конце концов до нашего сведения было доведено, что наш багаж, несмотря на жертвоприношения, по прежнему превышает норму. К нескрываемому удовлетворению мужа, олицетворяющего Палату мер и весов, мы сели и умяли половину наших фруктов. Так и так подошло уже время ленча. В ту минуту, когда мы почувствовали,. что на всю жизнь наелись бананов, диктор объявил, что из за плохого состояния посадочной полосы на Родригесе вылет откладывается. Просьба явиться завтра в то же время.
Забрав свой плод джак, запах которого стал уже почти смертоносным, мы покатили обратно в гостиницу. Ее персонал только только успел изгнать из наших спален въедливый аромат, так что нас приняли без особого восторга. На другой день, заменив гниющие фрукты свежими, мы снова явились на аэродром. Почему то наш багаж решили взвесить повторно; деньги – тоже. У нас обнаружили излишний вес. Я позволил себе усомниться в математических способностях маврикийцев, однако всякий, кто хоть однажды пытался спорить со служащими аэрофлота, знает, что это бесполезный труд. Выбросив практически все, кроме ловчих сетей и одежды, что была на нас, мы сели н опять налегли на драгоценные фрукты. Тот факт, что теперь излишний вес перекочевал в наши желудки, явно не смущал чиновников аэропорта. Меня так н подмывало заодно избавиться от плода джак, но я сознавал, что его миазмы могут приманить крыланов в наши тенета (если раньше того они не отравят либо нас, либо всех рукокрылых в округе). Только мы управились с очередной кучей бананов, как объявили, что вылет опять переносится.
– Если наше путешествие на Родригес и дальше будет продолжаться в том же духе, мне грозит серьезное расстройство желудка, – заключил я, когда мы возвратились в гостиницу, где нас встретили страдальческие лица.
Я и впрямь был обеспокоен: еще одна заминка, и придется вообще отменить всю затею с крыланами. Приближалась дата нашего вылета в Европу.
На другой день, заменив все перезрелые бананы и манго и в сотый раз пожалев о том, что у нас нет герметичного ящика для плода джак, мы опять направились в аэропорт. Снова нас и деньги тщательно взвесили, но на сей раз, к нашему удивлению, нам не пришлось пожирать половину багажа. И вот мы уже сидим в кабине крохотного самолетика в разношерстной компании пассажиров, которые не без тревоги и скорби восприняли появление в тесной клетушке плода джак. Вооруженная охрана удалилась, самолет покатил по дорожке, взлетел над ярко зеленым лоскутным одеялом из сахарного тростника, вознесся в гиацинтово синее небо, оставил позади риф и пошел над густой искристой синью Индийского океана.
Родригес лежит почти в 600 километрах к востоку от Маврикия; длина острова – около восемнадцати, наибольшая ширина – около девяти километров. У него интересная история и еще более интересная фауна, включавшая удивительную эндемичную птицу пустынник, которая вымерла вскоре после дрон та; причиной ее гибели было уничтожение среды и жестокая охота. А еще на Родригесе в огромном количестве водилась гигантская черепаха. В своей увлекательной книге об этом острове Альфред Норс Кумбс останавливается на использовании черепах:
«Гигантские черепахи достигают зрелости к тридцати сорока годам и живут до двухсот трехсот лет. Только уединенное местоположение островов, отсутствие человека и естественных врагов позволили им развестись в поистине сказочных количествах. В самом деле, по словам Лега, на Родригесе они были настолько многочисленны, „что порой можно наблюдать стада, насчитывающие до трех четырех тысяч особей, и пройти по их спинам свыше ста шагов… не ступая на землю“.
В итоге ко времени прибытия на Иль де Франс Бертрана Франсуа де Лабурдоннэ с Родригеса уже были вывезены тысячи черепах для Иль де Бурбона, Иль де Франса и кораблей Компании. Последние занимались беспардонным грабежом, часто брали куда больше черепах, чем требовалось для удовлетворения нужд команды и пассажиров. Некоторые капитаны сбывали излишек на Иль де Бурбоне, где, очевидно, спрос был больше и плата лучше, отказывая Иль де Франсу в просьбах выделить черепах даже для больных. Лабурдоннэ восклицает: «Вы не поверите, сэр, иные капитаны везут с Родригеса по семьсот восемьсот черепах и отказываются выгружать их здесь для больных с других кораблей, предпочитая продать на Иль де Бурбоне или обменять там на цыплят!»
За время своего губернаторства Лабурдоннэ не вед строгого учета вывозимых с Родригеса черепах. Наверно, в год вывозилось не менее десяти тысяч. Один из его преемников – Дефорж Буше, который прежде был губернатором Иль де Бурбона и в 1725 году пытался основать колонию на Родригесе, – более точен. Во время его губернаторства четыре небольших корабля доставляли черепах на Иль де Франс: «Миньон», «Уазо», «Волан» и «Пенелопа». Всякий раз привозились тысячи черепах, как показывает приводимая выдержка из его отчетов Компании:
14 декабря 1759 года – «Уазо» прибывает с Родригеса с грузом из 1035 сухопутных и 47 морских черепах. Всего было погружено 5000, но на путь до Иль де Франса ушло восемь дней, и за это время большая часть груза погибла.
15 мая 1760 года – «Уазо» привозит 6000 черепах. 29 сентября 1760 года – «Уазо» привозит 1600 сухопутных и 171 морскую черепаху. 12 мая 1761 года – «Волан» прибывает с грузом из 4000 черепах.
6 декабря 1761 года – «Уазо» привозит живыми 3800 черепах из первоначального количества 5000.
Военные моряки тоже запасались черепахами, когда оказывались в районе Родригеса. Так, 26 июля 1761 года два корабля погрузили 3000 черепах».
Через два с половиной летных часа мы увидели впереди извилистый беспокойный шлейф ослепительно белой пены, обозначающий риф Родригеса. Огромный коралловый бастион вокруг острова служит в то же время мощным основанием, на котором покоится Родригес. Местами просвет между рифом и островом достигает тридцати километров, и защищенные им тихие изумрудно зеленые воды испещрены мелкими островками; тут и просто песчаные косы, и более обширные клочки суши, некогда служившие приютом гигантских черепах и огромной, ныне тоже вымершей, ящерицы.
Самолет заложил вираж, снизился и сел на крохотном красноземном аэродроме. С воздуха остров выглядел коричневатым и бесплодным, если не считать растительности в долинах н разбросанных тут и там пятачков пыльной зелени. Выйдя из самолета, мы тотчас окунулись в атмосферу волшебного очарования, какое испытываешь только на далеких солнечных островках. По красному латериту мы проследовали в миниатюрное здание аэропорта с радушной надписью на фасаде: «Добро пожаловать на Родригес». А внутри я с удивлением узрел возле открытого окна конторку с дощечкой «Иммиграционный контроль».
– Иммиграция? – обратился я к Джону. – Как это понимать? Они принимают в неделю всего то один самолет с Реюньона и три с Маврикия.
– Не спрашивай меня, – ответил он. – Может быть, это нас не касается.
– Прошу приготовить паспорта для иммиграционного контроля, – развеял наши сомнения добродушный полицейский чин в щегольском зеленом мундире.
Хорошо, что мы случайно захватили паспорта; Родригес входит в государство Маврикий, и нам в голову не приходило, что они могут здесь понадобиться. В эту минуту появился и сам представитель иммиграционных властей, тучный шоколадный островитянин в красивой форме защитного цвета. Блестя от пота, он нес в руках кипу торчащих в разные стороны папок. Озабоченное и хмурое лицо придавало ему сходство с ищейкой, перенесшей нервное потрясение. Он занял место за конторкой, сбил папками дощечку «Иммиграционный контроль» и поправил ее, нервозно улыбаясь нам. Мы выстроились перед ним, послушно приготовив паспорта. Чиновник приветствовал нас легким поклоном, прокашлялся и важно распахнул папку с въездными анкетами, содержащими всевозможные нелепые вопросы, от даты вашего рождения до состояния ногтей на ногах вашей бабушки. Строгий образ блюстителя закона был несколько смазан, когда порыв горячего ветра из окна подхватил бланки и разбросал их по местному эквиваленту зала ожидания. Опустившись на четвереньки, мы собрали разлетевшиеся бумажки, и чиновник рассыпался в благодарностях.
Обливаясь потом, он во избежание новых инцидентов прижал анкеты грузными локтями и взял паспорт Энн. Старательно переписал место и дату рождения, возраст и профессию. Задача была несложная, и он вернул паспорт хозяйке с широкой белозубой торжествующей улыбкой человека, полностью контролирующего положение. Увы, торжество его было преждевременным: в приливе энтузиазма он наклонился вперед за моим паспортом, и новый порыв коварного ветра раскидал его бланки по всему помещению, словно конфетти. Несколько минут ушло на то, чтобы собрать их; при этом на анкете Энн отпечатался аккуратный след от башмака полицейского, который остановил ногой скользившую мимо него бумагу.
Мы водворили представителя иммиграционных властей на его престол за конторкой, и он с благодарностью принял предложение Энн, которая вызвалась придерживать бланки, стоя за его спиной, чтобы он мог всецело сосредоточиться на их заполнении. Освободившись от части бумажного бремени, он получил возможность вложить всю душу в дела иммиграционные. Взял мой паспорт, перелистал его шоколадными пальцами, словно шулер карточную колоду, и устремил на меня взгляд острый и проницательный, как ему представлялось, а на самом деле, скорее, плутовской.
– Откуда вы прибыли? – последовал вопрос.
Поскольку Родригес уже две недели не просыхал, и за все это время наш самолет был первым, прилетевшим с Маврикия, и никаких других самолетов на аэродроме не было, я слегка опешил. Задайте мне такой вопрос, – скажем, в Лондонском аэропорту, где каждый час садится сотня самолетов, еще куда ни шло, но на Родригесе, где в лучшем случае прибывало четыре машины в неделю, он отдавал Алисиным Зазеркальем. Подавив желание сказать, что я только что добрался вплавь до берега, я ответил, что прибыл с Маврикия. Чиновник поразмыслил над словами «писатель/зоолог» в графе «Занятие» в моем паспорте, явно заподозрив, что за ними кроется что то опасное, вроде ЦРУ или английской контрразведки, затем старательно («зоолог» дался ему не сразу) вписал их в бланк. Проштемпелевал паспорт и с чарующей улыбкой вернул его мне, после чего я уступил место Джону. Тем временем Энн воевала с бланками, поскольку ветер заметно прибавил в силе. На помощь ей пришел тот самый полицейский, который снабдил ее анкету отпечатком своего каблука. Он явно полагал, что полиции не след отставать от иммиграционных властей в преданности долгу.
А чиновник уже допытывался у Джона, откуда он прибыл, держа в руках его паспорт.
– Из Йоркшира, Англия, – простодушно сознался Джон прежде, чем я успел его остановить.
– Нет нет, – возразил чиновник, озадаченный таким потоком информации. – Мне надо знать, откуда вы теперь?
– О, – сообразил Джон. – С Маврикия.
Чиновник тщательно записал ответ. Раскрыл паспорт и добросовестно скопировал данные о появлении Джона на свет. Потом перевел взгляд на графу «Занятие» и увидел непонятное, ужасное слово «герпетолог». Глаза его зажмурились, и все лицо тревожно сморщилось. Казалось, перед нами человек, уже не первый год с криком пробуждающийся каждую ночь от страшного сна, в котором начальство требует от него не только объяснить,, что значит «герпетолог», но и произнести это слово по слогам. И вот ночной кошмар стал явью. Он облизнул пересохшие губы,, открыл глаза и нервно взглянул на жуткое сочетание букв, надеясь, что оно исчезло. Непонятное и непроизносимое слово в ответ безжалостно смотрело на него. Чиновник сделал доблестную попытку.
– Герпа… э… герпер… – произнес он и обратил молящий взгляд на полицейского.
Полицейский наклонился над плечом коллеги с довольным видом человека, которому решить кроссворд в «Таймсе» – раз плюнуть, но тут глаза его наткнулись на «герпетолога», п он слегка оторопел.
– Герп… герп… – уныло и бестолково забормотал он.
– Герпа… герпер… – повторял чиновник.
– Герп… герп… герп… – бубнил полицейский. Это было похоже на одну из наименее известных и наиболее невразумительных немецких опер.
– Герпетолог, – буркнул я.
– Ну конечно же, – глубокомысленно изрек чиновник.
– А что это такое? – Полицейский явно уступал ему в сообразительности.
– Так называют человека, который изучает змей, – объяснил я.
Полицейский смотрел, не отрываясь, на мудреное слово.
– Вы прибыли сюда изучать змей? – спросил он наконец с видом человека, ублажающего психопата.
– У нас здесь нет змей, – властно произнес его коллега; было очевидно, что уж он то сделает все, чтобы ни одна змея не могла проникнуть сквозь рогатки иммиграционного контроля.
– Да нет же, мы прибыли ловить летучих мышей, – неосторожно сказал я.
Они недоверчиво воззрились на меня.
– Летучих мышей? – переспросил полицейский.
– Летучие мыши – никак не змеи, – возвестил чиновник с пафосом Чарлза Дарвина, одаряющего мир плодами своих многолетних изысканий.
– Конечно, конечно, – согласился я. – Мы прибыли сюда ловить летучих мышей по приглашению Высокого комиссара, мистера Хэзелтайна.
Я в глаза не видел мистера Хэзелтайна, однако был уверен, что он простит мне этот невинный обман. Услышав фамилию Высокого комиссара, полицейский и чиновник дружно стали навытяжку.
– Вы знакомы с мистером Хэзелтайном? – спросил чиновник.
– Он пригласил нас, – ответил я.
Представитель иммиграционных властей умел признавать свое поражение. Тщательно выведя слово «герпетолог», он проштемпелевал паспорт Джона и с нескрываемым облегчением улыбнулся нам. Мы обменялись рукопожатиями с ним и с любезным полицейским и услышали пожелание успехов на Родригесе. Я спрашивал себя: зачем понадобилось навязывать простым, прямодушным и счастливым островитянам бюрократию, столь неуместную и столь никчемную в этом уголке земли.
Мы разместились в гостиничном джипе, и он повез нас по змеистой дороге среди ландшафта, отмеченного эрозией и сушью. Кое где на обочинах росла зелень; вокруг лачуг из рифленого железа сгрудились серые деревья и кусты. Водитель заверил нас, что остров стал совсем зеленым после дождей. Глядяна опаленный немилосердным солнцем пыльный, засушливый крап, я пытался представить себе, как он выглядел раньше.
Наконец джип въехал на главную улицу Порт Матурина, который служит столицей Родригеса. Улицу окаймляло беспорядочное скопище жилых и торговых строений из дерева и железа, но толпы занятых покупками ярко одетых горожан делали ее похожей на цветочную клумбу. Сразу за портом джип остановился у пригорка, на котором примостилась гостиница – низенькая постройка с широкой крышей, круто нависающей над просторной и тенистой круговой верандой с широким крыльцом и коваными железными перилами, выкрашенными в белый цвет. На веранде были расставлены столы и плетеные кресла. С пригорка открывался вид на весь Порт Матурин и на риф километрах в пяти от берега. В целом это напоминало сильно увеличенные декорации для какого нибудь фильма по рассказам Сомерсета Моэма. Сходство усугублялось поднимающейся по откосу крутой дорожкой в обрамлении гибискуса с большими, словно вырезанными из бумаги, оранжевыми и ярко красными цветками и стадом не слишком чистых, зато чрезвычайно общительных и приветливых свиней, устроивших сходку под гостиницей и вокруг нее.
Заняв отведенные нам номера и посетив Высокого комиссара, мистера Хэзелтайна, обитающего в импозантном старинном особняке среди обвешанных эпифитами могучих деревьев за стеной с воинственного вида пушкой у ворот, мы познакомились с директором лесничества, мистером Мари, и он предложил отвезти нас в лес, чтобы мы посмотрели на крыланов. По его словам, колония поселилась в долине Каскад Пиджин, километрах в пяти от Порт Матурина. В других частях острова, говорил он, можно встретить две три особи, ведущие одиночный образ жизни, но основная популяция сосредоточена в этой долине. Мы втиснулись в его лендровер и вместе с молодым лесничим, страстным натуралистом Жаном Клодом Рабо, который в свое время помогал экспедиции Энтони Чика, двинулись в путь.
На гребне мы оставили джип и на скользком каменистом откосе нашли тропу, более всего похожую на русло. На полдороге вниз торчал утес; с него открывался вид на склон слева, покрытый невысокими, метров шесть семь, деревьями, среди которых возвышались могучие, тенистые мангиферы с широкими глянцевитыми листьями. Эти великаны и служили обителью крыланов.
Посмотришь в бинокль – в первую минуту кажется, что мангиферы увешаны странными мохнатыми плодами шоколадного и рыжеватого цвета, но когда крыланы зевали и потягивались, становились видны перепончатые, как зонт,, кожные крылья. Крыловые перепонки – темно коричневые; голова и тело покрыты мехом от ярко желтого, будто золотая канитель, до густо рыжего цвета. Никогда еще я не видел таких красивых крыланов. Округлые головы с маленькими аккуратными ушками и короткими притупленными мордочками придавали им сходство с шпицем. Основная масса колонии пристроилась на трех мангиферах, но отдельные особи разместились на меньших деревьях по соседству.
Итак, мы установили местонахождение колонии; теперь надо было поточнее определить ее численность. Это оказалось не так то просто: многие крыланы укрылись в гуще листвы, сразу и не рассмотришь, к тому же время от времени то один, то другой крылан перелетал с дерева на дерево или не спеша описывал круг над склоном, после чего возвращался на старое место. Стоя на утесе, все члены нашей пятерки порознь произвели подсчет; итоги сложили и разделили на пять. Конечно, этот средний результат был весьма приблизительным, поскольку часть крыланов находилась в непрерывном движении, но нас ободрило уже то, что двое насчитали больше, чем Энтони Чик двумя годами раньше.
Жан Клод уверял, что колония заметно выросла за эти годы, и подчеркивал, что лучше считать крыланов либо утром, когда они только возвращаются с ночной кормежки, либо в полдень, когда солнце особенно припекает; в эти часы они ведут себя всего спокойнее. Сейчас было одиннадцать, поэтому мы решили дождаться полудня и повторить подсчет, а до тех пор – присмотреть место для сетей на случай, если решим отловить несколько экземпляров. Джон обнаружил на склоне очень удобную прогалину; окружающие ее высокие деревья как нельзя лучше подходили для развешивания сетей и вместе с тем надежно защищали нас от солнца.
В тишине знойного полудня мы еще раз посчитали крыланов; они почти не двигались, лишь изредка расправляли темные крылья и обмахивались ими для прохлады. Получилось более ста особей. Эта цифра нас обрадовала, но во имя осторожности я попросил Джона и Жана Клода повторить подсчет с другого склона. Кроме того, для полной уверенности мы посчитали, сколько крыланов вылетело вечером на кормежку и сколько возвратилось с охоты на другое утро. Окончательная цифра колебалась между ста двадцатью н ста тридцатью особями. Внушительной ее не назовешь, но все же она ободрила нас, так как выходило, что после экспедиции Чика прибавилось около тридцати пяти особей.
Воодушевленные этим фактом, мы заключили, что максимум, какой можно отловить, не боясь подорвать жизнеспособность колонии, и минимум, потребный нам для образования плодовитых групп – восемнадцать экземпляров. Я исходил из того, что летучие мыши, как и большинство колониальных животных, нуждаются в общении с себе подобными, чтобы успешно освоиться и размножаться на новом месте, а потому брать одну, даже две пары бессмысленно. Должна быть пусть маленькая, но все таки колония. Но одно дело постановить, сколько и какого пола особей отлавливать, даже если известно место; совсем другое – успешно выполнить задуманное.
Выбранная нами прогалина находилась, примерно в полукилометре от колонии, на пути, которым, как мы приметили, следовали крыланы, вылетая вечером на кормежку. Строго говоря, они летели чуть ниже прогалины, но я уповал на то, что плод джак (он сразу придал нашей гостинице совершенно неповторимый колорит) сыграет свою роль и приманит летучих мышей на наш уровень.
Способ лова был предельно прост. С помощью Жана Клода и его товарища (который нанес чувствительный удар по моему самолюбию бесстрашного путешественника тем,: что носил тенниску с красочной надписью «Я за президента Кеннеди») мы развесили на деревьях восемь марлевых сетей так, что получилось нечто вроде прямоугольного загона размером пятнадцать на двадцать метров, с высотой стенок около двенадцти метров. Затем из проволочной сетки смастерили похожее на миниатюрный гробик вместилище для приманки и подвесили в середине загона, старательно замаскировав ветками. Закончив все необходимые приготовления, мы помчались обратно в гостиницу, перекусили и снова направились в долину, вооруженные фонарями и фруктами.
Наступили зеленоватые сумерки, предшествующие серому полумраку, и крыланы уже начали просыпаться, готовясь вылететь на ночную кормежку. Они вели себя довольно шумно и поминутно снимались с мангифер, описывали беспокойные круги в воздухе, потом возвращались на место. С их точки зрения явно было еще недостаточно темно. Мы набил наш проводочный ящик перезрелыми плодами манго, бананами и ананасами, а я вооружился секачом и подошел к плоду джак. Прежде чем он успел оказать сопротивление, я рассек его пополам, о чем тут же и пожалел. Мое убеждение, что дивный фрукт просто не может пахнуть сильнее, не оправдалось. Казалось, весь остров Родригес в несколько секунд пропитался острым ароматом джака. Надеясь, что крыланам в отличие от нас сей запах будет по душе, мы засунули плод в ящик и подтянули вверх вместе с маскирующими ветвями, так что он повис среди сетей на высоте шести семи метров. После чего подыскали себе удобное укрытие в кустарнике и принялись ждать. К сожалению, нам пришлось для облегчения багажа оставить большую часть одежды на Маврикии, и мы были одеты лишь в шорты и майки с короткими рукавами – далеко не надежная защита от трех четвертей всей комариной популяции Родригеса, которым вздумалось разделить с нами бдение.
Под звон возбужденных, пронзительных, радостных комариных голосов мы проводили зеленый сумрак, небо посерело, и уже незадолго перед тем, как все потонуло в кромешном мраке, крыланы наконец тронулись в путь. Когда по одному, когда по три четыре вместе, они летели над долиной в сторону Порт Матурина. Проносясь мимо нашей прогалины, они казались неожиданно большими на фоне неба, и тяжелый, медленный их полет вызывал в памяти сцены из фильмов про Дракулу. С похвальной целеустремленностью крыланы держались избранного направления, не отклоняясь ни вправо, ни влево. И совершенно пренебрегая нами, нашими сетями и благоухающей приманкой. Окруженные комариной мглой, мы чесались и хмуро созерцали сторонящийся нас поток рукокрылых. Вскоре поток сузился до струйки, потом пошли отдельные лежебоки, догоняющие главную стаю. Но вот и они исчезли. И ни один крылан не проявил даже малейшего интереса к нашей прогалине, разящей джаком.
– А что, все правильно, – произнес Джон, высовывая из куста свои длинные ноги, словно раненый жираф. – Честное слово, хорошо, что мы сюда приехали. Страшно подумать, что все эти комары остались бы голодными без нас.
– Верно, – согласился я, – чем не мероприятие по охране природы. Представь себе, сколько комаров мы спасли сегодня вечером от голодной смерти. Глядишь, придет время, и Всемирный фонд дикой природы воздвигнет на этом месте золотой памятник, чтобы посмертно отметить наш вклад.
– Хорошо вам острить, – мрачно сказала Энн. – Вам, я смотрю, хоть бы что, а я чешусь как проклятая и буду потом ходить с опухшей и красной физиономией.
– Плюнь, – попытался я ее утешить. – Лучше закрой глаза и попробуй представить себе, как мы будем управляться со всеми крыланами, которых здесь отловим.
Энн только фыркнула в ответ.
Прошло часа два, крыланы больше не показывались, и, когда комары вернулись за главным блюдом, мы устроили военный совет. Я был за то, чтобы по меньшей мере один человек остался до утра на случай, если один или несколько крыланов, возвращаясь, попадут в сети. Убрать сейчас сложную ловушку не представлялось возможным, а мне не хотелось, чтобы какой нибудь пленник провисел в ней всю ночь. Посовещавшись, мы решили остаться все; устроимся в кустарнике поудобнее и будем дежурить по одному, пока остальные спят.
Под утро пошел дождь. Без всякого предупреждения – ни грома, ни молний, ни каких либо еще бурных прелюдий. Внезапно раздался гул, как от лавины стальных подшипников, и тучи обрушили на нас яростный поток воды, словно вдруг распахнулись затворы большой плотины. В несколько секунд мы промокли насквозь, и нас окружила стремнина, которая обещала сравниться в мощи с Ниагарой. По контрасту с душным и жарким ночным воздухом казалось, что нас поливают струи с горного ледника, и мы стучали зубами от холода. Поспешили из кустов перебраться под дерево – все таки укрытие получше. Огромные дождевые капли долбили листву пулеметными очередями; по стволам бежали ручьи.
Мы удерживали позицию целый час, потом разведка установила, что небо над всем островом черным черно и тучи явно простерлись от Каскад Пиджин через Индийский океан до самого Дели. Было очевидно, что ни один уважающий себя крылан не станет летать под таким проливным дождем, а потому мы собрали мокрое снаряжение и направились обратно в гостиницу, чтобы скрыться от дождя и комаров и поспать два три часа. Мы твердо намеревались вернуться к сетям на рассвете, когда летучие мыши, возвращаясь с кормежки, вполне могли угодить в наши тенета.
Причудливый зеленоватый рассвет застал нас, вялых, полусонных, подле ловчих сетей. Лес источал жаркое благоухание – точь в точь как свежеиспеченный фруктовый торт. Но как ни сильно пахли омытые дождем и согретые воздухом земля, и мхи, и листья, все эти скромные источники обонятельных восприятии забивались трубным гласом подвешенного в шести семи метрах над нами плода джак. Вскоре небо прояснилось и показались неспешно возвращающиеся к дневным обителям крыланы. Уже немалое количество их проследовало мимо, когда несколько особей отклонились,так сказать, от заданнойтраек тории полета и осторожно покружили над нашей прогалиной, прежде чем направиться к своей мангифере. Ободренные этим проявлением интереса, мы остаток дня развешивали на деревьях дополнительные сети при деятельном участии внезапных ливней.
Наши помощники из лесничества, потрясенные тем, что мы провели ночь под одним из самых сильных дождей, какие обрушивались на Родригес за последние восемь лет, нарезали шестов и банановых листьев и соорудили в гуще кустарника небольшую лачугу, которую конголезский пигмей, возможно, счел бы роскошной усадьбой. Однако дареному жилью в зубы не смотрят, и мы решили, что как укрытие от непогоды лачуга сгодится – если Джон оставит свои голени снаружи.
А еще мы предусмотрительно посетили неизбежные на Востоке китайские лавки в Порт Матурине (других нам не попалось) и приобрели полиэтилен и дешевые одеяла. С приходом темноты, когда крыланы проследовали мимо на кормежку, мы после бурных прений постановили, что Энн вернется в гостиницу, как следует выспится и присоединится к нам на рассвете. Проводив ее, мы с Джоном сделали из полиэтилена и одеял нечто вроде постелей и разместили в нашем лиственном коттедже свое имущество: солидный запас бутербродов и шоколада, термос с чаем, фонари, а также симпатичные плетеные корзиночки (один из главных предметов родригесского экспорта, местное название – «тант»), в которые надеялись поместить крыланов, буде они попадутся в наши сети. Бросили жребий, кому дежурить первым, я выиграл» свернулся калачиком и быстро уснул.
Когда пришел мой черед нести вахту, я для разминки совершил обход прогалины. Хотя уже несколько часов не было дождя, земля и растительность ничуть не просохли, и теплый воздух был до такой степени насыщен влагой, что при каждом вдохе казалось, будто легкие впитывают воду как губка. Лежавшие кругом гнилушки были облеплены множеством маленьких фосфоресцирующих грибов, излучающих сильный зеленовато голубой свет, так что лесная подстилка местами напоминала вид ночного города сверху. Подобрав несколько гнилушек, я убедился, что при свете десяти двенадцати грибов можно даже читать, если поднести их близко к странице.
В разгар этого эксперимента я услышал странный хрустящий звук, который как будто доносился из чащи за нашей лачугой. Звук был довольно громкий и почему то напомнил мне треск спичечного коробка, сокрушаемого пальцами силача. Поразмыслив, я был вынужден признать, что при всей эксцентричности жителей Родригеса вряд ли они будут в три часа ночи бродить по мокрому лесу, ломая спичечные коробки. Я взял фонарь, вылез из хлипкой лачуги и пошел на разведку. Правда, особой отваги для этого не требовалось, поскольку в животном мире Родригеса нет опасных особей, если не считать двуногих прямоходящих. Тщательно обследовав заросли позади лачуги, я не обнаружил ни одной твари, чей голос мог бы напоминать хруст спичечного коробка. Изо всех увиденных мной живых существ самым агрессивным был крупный мотылек, который настойчиво атаковал мой фонарь. Я вернулся в лачугу и предался размышлениям. Удастся ли нам утром поймать крыланов? Наше время на исходе – может быть, есть смысл перенести сети поближе к их обители? Внезапно опять послышался хруст, причем на этот раз совсем близко и не с одной, а с нескольких сторон. Тут и Джон проснулся, сел и воззрился на меня.
– Что это такое? – сонно осведомился он.
– Ума не приложу, а началось это уже минут десять назад. Я выходил и смотрел, но ничего не высмотрел.
Тем временем хруст перешел чуть ли не в канонаду, и вся наша лачуга начала вибрировать.
– Что за чертовщина? – недоумевал Джон. Я посветил на лиственную крышу – она дрожала и качалась как от землетрясения. И пока мы соображали, что делать, крыша провалилась и на нас обрушился каскад огромных улиток величиной с яблоко. Жирные, мокрые, глянцевитые улитки поблескивали в лучах фонарей, щедро выделяя пену и расписывая наши постели интересными слизистыми узорами. Десять минут понадобилось нам, чтобы избавиться от незваных брюхоногих гостей и починить крышу. После чего Джон, завернувшись в одеяло, снова погрузился в сон, а я продолжил свои размышления. Может быть, крыланы относятся к плоду джак вроде меня и потому никак не ловятся?
Через час Джон проснулся и объявил, что хочет есть.
– Съем ка я бутербродик другой, – сказал он. – Рынь сюда, если не трудно.
Я включил фонарь, посветил в угол, где помещалась наша провиантская база, и опешил: гигантские улитки, которых мы так старательно выдворяли из лачуги, прокрались обратно и, облепив янтарной грудой бутерброды, с явным наслаждением поедали хлеб. В роли подстрекательницы и соучастницы выступала небольшая крыса с блестящим серым мехом, белыми лапками и пышными черными усами. Улитки ничуть не испугались света и продолжали уписывать наш ужин, но у крысы нервы оказались послабее. Когда луч упал на нее, она замерла на секунду – только усы трепетали да глаза беспокойно вращались, – потом с пронзительным писком повернула кругом и метнулась ко мне под одеяло, явно посчитав мою постель безопасным пристанищем. Пришлось разобрать все ложе, чтобы изгнать ее оттуда. Выставив крысу из лачуги в лес, я отнял у улиток остатки бутербродов и, пока Джон выбирал наименее пострадавшие и сколько нибудь пригодные в пищу, снова отправил улиток на дальний конец прогалины. Через час с небольшим Джон опять проснулся и заявил, что все еще хочет есть.
– Не может этого быть, – возразил я. – Ты ел всего час назад.
– Ел, что осталось после улиток, – обиженно сказал Джон. – Но ведь у нас еще должно быть печенье. Печенье и чашка чая – это то, что надо!'
Я вздохнул, включил фонарь и с удивлением обнаружил на нашем камбузе прежнюю сцену. Улитки приползли назад и уплетали печенье, и моя серая подружка была тут же. Снова луч света заставил крысу с истерическим воплем кинуться к моей постели, причем на сей раз она явно заключила, что, чем ближе ко мне, тем безопаснее, и попыталась протиснуться в мою штанину. Я решительно изгнал ее в лес, вышвырнул следом улиток и перенес остатки наших припасов к Джонову ложу. Пусть теперь он поближе познакомится с крысой… Попятно, после всех этих приключений нам уже было не до сна, и мы сени дожидаться утра, перебрасываясь отрывочными репликами. Перед самым рассветом мы услышали, как Энн пробирается к нам через лес.
– Поймали что нибудь? – спросила она, подойдя к лачуге.
– Ничего, – ответил я, – если не считать улиток и крысу. Может быть, еще что нибудь добудем, когда рассветет.
Постепенно небо приобрело лимонный оттенок, свет прибывал с каждой минутой, мы покинули нашу изъеденную улитками обитель и спустились к деревьям по соседству с сетями.
– Не могу понять, почему они не прилетают, – сказал я. – Запах этого окаянного джака наверно в Чикаго слышно!
– А я знаю, в чем дело, – отозвался Джон. – Я думаю… Однако нам так и не привелось услышать, что думал Джон, потому что он наклонился вперед, напряженно всматриваясь.
– Что это? – показал он рукой. – Там что то попало в сеть. Уж не крылан ли?
Мы дружно уставились на прогалину, где тонкие как паутина сети совершенно терялись на фоне деревьев и теней.
– Точно! – взволнованно подхватила Энн. – Я тоже вижу. Конечно, крылан.
– Похоже, вы правы, – сказал я. – Но каким образом, черт возьми, ухитрился он попасть в ловушку так, что мы ничего не заметили?
В эту минуту над прогалиной возник крылан, произвел быструю и осторожную разведку и удалился, позволив нам установить, во первых, что полет этих рукокрылых абсолютно бесшумен, и, во вторых, что сверху, где стояла наша лачуга, мы бы его никак не увидели: стоило крылану опуститься над прогалиной, как его тотчас поглотили неровные тени.
К этому времени стало совсем светло, и мы с волнением обнаружили, что в сетях застрял не один, а целый десяток крыланов. Наш восторг не поддается описанию, ведь, по чести говоря, мы почти не надеялись на успех.
Крыланы висели неподвижно, не бились и не вырывались, и мы решили не снимать их с сети; подождем немного – может быть, поймается еще несколько штук. В последующие полчаса на прогалину залетал не один крылан, но они были слишком осторожны и держались слишком высоко, чтобы запутаться в тенетах. В конце концов, понимая, что больше улова не предвидится, мы приготовили корзинки и стали выбирать добычу из ячеи.
Первым делом, мы определили пол крыланов. И с досадой установили, что попались одни самцы. Вблизи они были еще красивее: спина – яркого каштаново рыжевого оттенка, плечи и живот переливаются золотой рябью, мягкие, словно замша, тонкие крылья – угольно черные. Пухлые золотистые мордочки с соломенно желтыми глазами делали их похожими на сердитых игрушечных мишек с крыльями. Мелкая ячея сделала свое – крылья основательно запутались, и, истратив попусту четверть часа на попытку освободить одно крыло, мы сдались и стали просто разрезать сеть. Естественно, мы соблюдали предельную осторожность, чтобы не повредить нежные крыловые перепонки, да и сети старались не кромсать без нужды.
Это была нелегкая работа, тем более что негодующие крыланы при малейшей возможности вонзали в замешкавшийся палец острые, как иголка, зубы. Все же мы высвободили их без чрезмерного ущерба для сетей и разместили в корзиночках по одному. После чего нас еще ожидал кропотливый труд по починке и развешиванию сетей.
Тут подошли и оба наших помощника из лесничества,, чтобы принять дневное дежурство. Они от души посмеялись,: слушая наш рассказ о том, как обошлись с лачугой брюхоногие любители бутербродов, после чего приступили к ее ремонту, а мы, пообещав вернуться вечером, с торжеством повезли свою добычу в Порт Матурин.
Городская школа великодушно предоставила в наше распоряжение новехонькое классное помещение площадью три на шесть метров, еще не освоенное жадными до знаний юными островитянами. Мы заключили, что свежепокрашенный и нарядно убранный класс как нельзя лучше подходит для содержания крыланов, набросали на пол ветки и развесили проволочные подносы для привезенного с Маврикия множества фруктов. Решили предоставить самцам свободно летать по классу, а самок, когда поймаем, держать в корзинках. Не желая прослыть женоненавистником, спешу уточнить, что кажущаяся дискриминация всецело объяснялась тем, что самки были для нас несравненно ценнее самцов и мы приготовились беречь их как зеницу ока.
В конце дня мы возвратились на прогалину к нашим двум верным помощникам, сторожившим крыланов, и в свете угасающей зари взобрались на утес, с которого было видно колонию. В целом крыланы вели себя спокойно, хотя сон их временами прерывался и они весьма проворно меняли положение, ловко цепляясь за ветки когтистыми пальцами. Иногда то один, то другой из них снимался с дерева и вяло летал по кругу, чтобы затем вернуться на старое место или повиснуть на другой ветке. Царила почти полная тишина; лишь изредка завязывалась перебранка, когда какой нибудь крылан случайно начинал теснить спящего сородича.
Впрочем, был в колонии один отнюдь не тихий экземпляр – толстый детеныш, которого мы нарекли Эмброузом. Мамаша не желала больше выкармливать его, а Эмброуза это никак не устраивало. Хотя детеныш размерами почти сравнялся с родительницей, он считал себя вправе по прежнему висеть на ней и сосать материнское молоко, когда вздумается. И так как мамаша твердо стояла на своем, Эмброуз изливал свое негодование в отвратительных капризных звуках. Визжа и пища, он гонял злосчастную родительницу с ветки на ветку, норовя зацепиться за нее передними конечностями, и после каждой неудачной попытки давал выход своей досаде в злобных криках. Безобразный концерт прерывался лишь в те минуты, когда мамаша, не выдержав нервного напряжения, снималась с ветки и перелетала на другое дерево. Тут Эмброуз поневоле смолкал на короткое время, потому что все силы его уходили на то, чтобы собраться с духом и лететь следом за ней. В конце концов он настигал родительницу и, передохнув, снова принимался визжать и вязаться к ней.
– До чего же, мерзкий отпрыск, – сказала Энн. – Будь у меня такой, я бы убила его.
– Его место в интернате, – рассудительно заметил Джои.
– Тогда уже скорее в исправительной колонии, – возразила Энн.
– По мне, так лишь бы он ненароком не попал в наши сети, – вступил я. – Вот уж кого я сразу отпущу на волю, пусть даже это будет самочка.
– Точно, – сказал Джон. – Не дай бог целыми днями слушать этот визг.
Когда стемнело, мы спустились в нашу лиственную обитель и провели ночь в обществе настойчивых гигантских улиток, нескольких миллионов комаров и парочки воинственно настроенных здоровенных многоножек. Крыса не показывалась, цз чего я заключил, что она отсиживается в норе, оправляясь, от нервного потрясения.
Утром обнаружилось, что пойманы еще две летучие мыши, и обе, к нашей радости, самки. Мы извлекли их из сетей и с превеликими предосторожностями отвезли в классное помещение. Первые наши узники прекрасно освоились: по всему классу были разбросаны фрукты, пол покрыт толстым слоем помета.
На следующий день нам предстояло в два часа вылетать на Маврикий, из чего следовало, что мы должны успеть с утра пораньше отловить недостающее до полной квоты количество крыланов. Успех всего предприятия, что называется, висел на волоске, и мы облегченно вздохнули, когда зеленоватый рассвет озарил попавшихся в сети тринадцать крыланов, в числе которых были и столь нужные нам самки. Всего мы отловили двадцать пять крыланов, так что можно было отпускать на волю семь самцов. Собрав заключительный улов и разместив пленников по отдельным корзинкам, мы свернули сети и в последний раз поднялись по каменистой тропе. Покидая Каскад Пиджин, мы слышали, как Эмброуз продолжает канючить, приставая к своей родительнице. Поистине, этот крылан твердо намеревался сделать все от него зависящее, чтобы не вымереть!
Доставив в классное помещение последнюю партию, мы приступили к проверке самцов, чтобы отобрать для своей колонии взрослых и молодых в надлежащем соотношении. Затем посадили в корзинки лишних, отвезли их к устью Каскад Пиджин и, выбрав место повыше, стали одного за другим подбрасывать в воздух. Каждый из них сразу взял курс на расположениую в долине колонию. Дул довольно сильный встречный ветер, и мы с интересом отметили, что крыланам было нелегко с ним справиться: они то и дело опускались по пути на дерево,, чтобы передохнуть. Мы спрашивали себя, каково то им приходится, когда зарядит буря на три четыре дня, а то и на неделю.
После этого, разместив по корзинкам отобранные экземпляры, мы направились в аэропорт и погрузили необычный багаж в кабину. Представитель иммиграционных властей и полицейский приветливо помахали нам на прощание; самолет разогнался на пыльной дорожке и взлетел над рифом. Я с грустью покидал Родригес – он произвел на меня впечатление очаровательного и неиспорченного уголка природы. Хоть бы он подольше таким оставался… А то ведь стоит туристам открыть этот остров, как его постигнет тот же удел, что уже постиг множество прекрасных уголков земли.
Приземлившись на Маврикии, мы отвезли крыланов в оборудованные Дэйвом вольеры в Блэк Ривер. Они отлично перенесли путешествие и быстро освоились на новом месте. Вися под проволочной крышей, обменивались негромким чириканьем, и заготовленный для них разнообразный корм пользовался большим успехом. Воодушевленные удачей, мы вернулись в гостиницу, приняли ванну и отправились обедать. Когда дошло до сладкого, Гораций осведомился, что мне подать.
– А что у вас есть? – спросил я, не желая попасть впросак, как это было с омарами.
– Есть чудесные фрукты, сэр, – ответил он.
Я посмотрел на него. Да нет, на розыгрыш непохоже.
– Какие именно? – спросил я.
– Мы получили отличные, спелые плоды джак, сэр, – горячо произнес он.
Я попросил принести сыру.
2010-07-19 18:44 Читать похожую статью
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © Помощь студентам
    Образовательные документы для студентов.