.RU

Глава двадцать четвертая - Хемингуэй райский сад

1. /heminguyei_yernest_raiskii_sad.rtfХемингуэй райский сад

Глава двадцать четвертая



Утром он снова был на дальнем склоне горы. Слон больше не уходил от погони, а бесцельно бродил по окрестностям, останавливаясь время от времени, чтобы попастись, и Дэвид знал, что скоро они его настигнут. Он пытался вспомнить, что он тогда чувствовал. Он еще не полюбил слона. Об этом он должен помнить. Он испытывал только жалость, потому что устал сам и понял, каково приходится старикам. Он был очень молод, но уже смог понять, что значит глубокая старость. Он тосковал без Кибо и, думая о том, как Джума убил друга его – слона, невзлюбил Джуму, а слон стал ему братом. Он понял, как много значила для него та лунная ночь, когда они с Кибо шли за слоном и, настигнув его у лесной прогалины, увидели огромные бивни. Но тогда он еще не догадывался, что больше ничего хорошего его не ждет. Теперь же он понимал, что они убьют слона и он не сможет помешать.
Он предал слона, когда вернулся в деревню и рассказал о нем. «Они убили бы и меня, и Кибо, будь у нас слоновая кость», – подумал он и тут же понял, что это не так. Может быть, слон хочет найти место, где он родился, и они убьют его там. Это все, что им надо для полной удачи.
Еще они хотели бы убить слона там же, где убили его друга. Это было бы забавно. Они были бы очень довольны. Проклятые убийцы друзей.
Они подошли к краю густого леса, и теперь слон был совсем близко. Дэвид почувствовал его запах и слышал треск ветвей. Отец положил руку на плечо Дэвида, чтобы он отошел и подождал в стороне, а потом достал из лежавшего в кармане кисета щепотку пепла и подбросил его в воздух. Падавший пепел слегка отнесло ветром в их сторону, и отец кивнул Джуме и, пригнувшись, пошел за ним в заросли. Дэвид смотрел, как исчезали в зарослях их спины. Они шли совершенно бесшумно.
Дэвид стоял, не шелохнувшись, и слушал, как пасется слон. Он чувствовал его запах, такой же сильный, как в ту лунную ночь, когда он подобрался близко к слону и увидел великолепные бивни. Потом стало тихо, и запах слона больше не доносился до Дэвида. Потом раздался пронзительный вопль, грохот и выстрел из ружья 303 го калибра, и сразу за ним два раскатистых выстрела из отцовской двустволки 450 го калибра, потом снова постепенно стихающий шум и треск сломанных веток. Дэвид кинулся в заросли и увидел Джуму, ошеломленного, с окровавленным лицом, и отца, белого от ярости.
– Он напал на Джуму и сбил его с ног, – сказал отец. – Джума выстрелил ему в голову.
– А ты куда стрелял?
– Куда мог, черт побери, туда и стрелял, – сказал отец. – Ищи эти проклятые следы крови.
Крови было много. Одна яркая струя забрызгала стволы, листья деревьев и кустарник примерно на уровне головы Дэвида, другая, потемнее, с остатками содержимого желудка, брызнула гораздо ниже.
– Ранение в легкие и живот, – сказал отец. – Я надеюсь, черт побери, мы найдем его мертвым или парализованным, – добавил он.
Они нашли его в беспомощном оцепенении, скованного болью и отчаянием. Слон напролом пронесся по служившим ему пастбищем зарослям, пересек участок редкого леса, и Дэвиду с отцом пришлось бежать по залитой кровью тропе. Потом слон снова углубился в густой лес, и внезапно Дэвид увидел его перед собой. Серый и огромный, он стоял, прислонившись к стволу дерева. Поначалу Дэвид видел его только сзади, потом отец выступил вперед, Дэвид пошел за ним, они обошли неподвижного, как корабль, слона, и Дэвид заметил, как струится и стекает по его бокам кровь. Отец поднял ружье и выстрелил, а слон повернул голову, и бивни тяжело и медленно проплыли в воздухе. Когда отец выстрелил второй раз, слон качнулся, точно срубленное дерево, и с шумом рухнул в их сторону. Но он не был мертв. Он был парализован и лежал с перебитой лопаткой. Он был неподвижен, но глаза его не потухли, они смотрели на Дэвида. У слона были очень длинные ресницы, и за всю свою жизнь Дэвид не видел ничего более живого, чем эти глаза.
– Прикончи его выстрелом в ухо, – сказал отец. Ну, давай.
– Стреляй сам, – сказал Дэвид.
Хромая, подошел окровавленный Джума, кожа со лба закрыла его левый глаз, у переносицы была видна кость, ухо надорвано. Он молча взял у Дэвида винтовку, яростно дергая затвор. При первом выстреле глаза снова широко открылись, потом стали стекленеть, и из уха хлынула и потекла по серой морщинистой шкуре кровь. Кровь была не такого цвета, как раньше, и Дэвид подумал, что должен точно все запомнить, и запомнил, только ему это больше не пригодилось. Все величие и красота покинули слона, и он превратился в огромную сморщенную груду.
– Ну что ж, с ним покончено, Дэви, благодаря тебе, сказал отец. – Теперь разведем костер, и я немного подремонтирую Джуму. Подойди ко мне, горе Шалтай Болтай. Эти бивни тебе запомнятся.
Джума подошел, усмехаясь, в руке он держал голый хвост слона. Они отпустили по этому поводу грязную шутку, и отец быстро заговорил на суахили. Он спрашивал, далеко ли вода, сколько потребуется времени, чтобы позвать носильщиков, которые вынесут отсюда бивни, как чувствует себя Джума и что у него, балбеса, сломано.
Послушав, что ответил Джума, отец сказал:
– Мы с тобой вернемся туда, где бросили рюкзаки, когда вошли за слоном в заросли. Джума пока соберет хворост и разведет костер. Медицинские инструменты в моем рюкзаке. Надо вернуться до наступления темноты. Заражение ему не грозит. Это не то что рана от когтей. Пошли.
Отец знал, как переживал Дэвид из за слона, и постарался в тот вечер и последующие несколько дней если не разубедить сына, то хотя бы помочь ему стать тем же мальчиком, каким он был раньше, до того, пока не возненавидел охоту на слонов. В рассказе Дэвид ничего не писал об этом, он лишь описал все события и свое отвращение и передал ощущение бойни, и то, как отрубали бивни, и как наспех оперировали Джуму, стараясь, за неимением наркотиков, смягчить и сдержать боль то добродушными насмешками, то бранью.
Дэвид лишь вскользь коснулся в рассказе ответственности за убийство слона, подчеркнутой доверительности Джумы и отца, которую он не принял. Он попытался точно передать, как лежал под деревом скованный предсмертной агонией, захлебывающийся кровью гигант, той самой кровью, которую слон так часто видел на своем теле, но раньше кровотечение всегда останавливалось. Теперь же он захлебывался кровью, а огромное сердце все продолжало и продолжало качать ее, пока он следил за подошедшим прикончить его человеком. Дэвид гордился слоном, который все же почуял Джуму и внезапно напал на него. Не выстрели отец, слон убил бы Джуму, швырнув его хоботом на деревья. Слон атаковал, хотя смерть уже впилась в него. Поначалу рана показалась незначительной, пока кровь не заполнила легкие и стало невозможно дышать. В тот вечер, сидя у костра, Дэвид смотрел на Джуму, на шрамы на его лице, видел, как осторожно, чтобы не болели сломанные ребра, он дышит, и думал о том, что слон, возможно, узнал его и потому попытался убить. Хорошо, если это было так. Теперь слон стал его героем, каким долгое время был отец. «Трудно поверить, – думал Дэвид, – что, несмотря на старость и усталость, слон оказался способен на такое. Он бы точно убил Джуму. Но когда он смотрел на меня, в его взгляде не было ненависти. Там была только грусть, такая же, какую чувствовал я сам. И еще: в день гибели он навестил своего старого друга».
«Это история, рассказанная мальчиком», – подумал Дэвид, когда закончил писать. Он перечитал рассказ и заметил все огрехи, которые надо было исправить, чтобы читатель почувствовал, как все было на самом деле, и пометил эти места на полях.
Он помнил, как слон утратил свою величавость, когда потух его взгляд, и как вздулась, несмотря на вечернюю прохладу, туша, когда они с отцом вернулись к нему с рюкзаками. Это был уже не слон, а лишь серая, морщинистая, разбухшая туша с огромными, в коричневых крапинках, желтыми бивнями, из за которых его убили. На бивнях запеклась кровь, и Дэвид сковырнул ногтем большого пальца несколько засохших, похожих на застывшие кусочки сургуча капель и положил их в карман рубашки. Это все, что осталось у него на память о слоне, если не считать проснувшегося понимания одиночества.
Вечером у костра, после того как разделали тушу, отец попытался заговорить с ним.
– Он был убийцей, Дэвид, – сказал он. – Джума говорит, никто не знает, сколько людей он погубил.
– Но ведь они все пытались убить его, так?
– Еще бы! – сказал отец. – Такие бивни.
– Тогда как можно назвать его убийцей?
– Ну, как хочешь, – сказал отец. – Жаль, что ты так переживаешь из за него.
– Жаль, что он не убил Джуму, – сказал Дэвид.
– Ну, это уж слишком, – сказал отец. – Джума – твой друг.
– Уже нет.
– Хотя бы ему не говори.
– Он знает, – сказал Дэвид.
– По моему, ты несправедлив к нему, – сказал отец, и больше они об этом не говорили.
Позже, когда они благополучно добрались с бивнями до деревни и поставили их, соединив верхние концы, у стены слепленной из веток и глины хижины, и бивни были настолько высокие и толстые, что, даже потрогав их, никто не верил, что такие бывают, и никто, в том числе и его отец, не мог дотянуться до верхней точки в изгибе бивней, когда Джума, и отец, и он сам, и принесшие бивни, подвыпившие и продолжавшие праздновать мужчины стали героями, а Кибо – собакой героя, отец сказал:
– Хочешь помириться, Дэви?
– Ладно, – согласился он, потому что уже решил, что больше он отцу никогда ничего не расскажет.
– Я очень рад, – сказал отец. – Так намного проще и лучше.
Потом их посадили в тени большой смоковницы на предназначенные для старейшин стулья, а бивни по прежнему стояли у стены хижины, и они пили местное пиво из тыквенных плошек, которое подавали молоденькая девушка и ее младший брат, превратившиеся из надоедливых приставал в слуг героев, и сидели они здесь же, на земле, рядом с отважной собакой героя, а сам герой держал в руках старого петушка, только что повышенного в звании до любимого бойцового петуха героев. Пока они сидели и пили пиво, кто то ударил в большой барабан и начался нгома40.

Он вышел из комнаты, чувствуя себя счастливым, голодным и гордым. Марита ждала его на террасе, греясь под ярким солнцем раннего осеннего утра, о наступлении которого он и не подозревал. Утро было прекрасное, тихое и прохладное. Море внизу было зеркально гладким, и по ту сторону залива белым изгибом вытянулся город Канны, за которым темнели горы.
– Я очень люблю тебя, – сказал он смуглой девушке, когда она поднялась ему навстречу. Он обнял ее и поцеловал, и она спросила:
– Ты закончил рассказ?
– Конечно, – сказал он. – Почему бы нет?
– Я люблю тебя и страшно горжусь тобой, – сказала она. Обнявшись, они прошли по террасе, глядя на море.
– Как ты? – спросил он.
– Мне очень хорошо, и я счастлива, – сказала Марита. – Ты действительно любишь меня или это просто утро такое хорошее?
– Должно быть, утро, – сказал Дэвид и поцеловал ее еще раз.
– Можно прочесть рассказ?
– Не стоит портить такой день.
– Разреши я прочту, чтобы чувствовать то же, что и ты, а не просто радоваться за тебя, точно я – твоя собачонка.
Он дал ей ключи, и она принесла тетради и прочла рассказ в баре. Дэвид, сидя рядом, перечитывал его вместе с ней. Он понимал, что это плохо и глупо. Раньше он никогда не поступал так, это было против его правил. Но он забыл об этом, как только обнял Мариту и увидел строчки на разлинованной бумаге. Он не мог удержаться, чтобы не прочесть рассказ вместе с ней и не поделиться тем, чем, как ему прежде казалось, нельзя и не следует делиться.
Закончив читать, Марита обняла Дэвида и так крепко поцеловала его, что он почувствовал кровь на губе. Он посмотрел на нее, рассеянно слизнул кровь и улыбнулся.
– Прости, Дэвид, – сказала она. – Пожалуйста, прости. Я так счастлива и так горжусь тобой.
– Тебе понравилось? – спросил Дэвид. – Ты почувствовала аромат шамба, и как пахнет чистотой в хижине, как стерты до блеска стулья старейшин? Знаешь, в хижине очень чисто, земляной пол постоянно подметают.
– Конечно. Ты писал об этом в другом рассказе. Я даже вижу, как держал голову Кибо, твой героический пес. Ты мне тоже понравился. Скажи, у тебя в кармане остались следы крови?
– Да, комочки размякли от пота.
– Пойдем в город и отметим этот день, – сказала Марита. – Сегодня нам все позволено.
Дэвид зашел в бар, налил виски с содовой и взял стакан к себе в комнату, где отпил половину виски и принял холодный душ. Потом он надел брюки, рубашку и alpargatas41, чтобы ехать в город. Рассказ ему нравился, но еще больше нравилась Марита. И хотя теперь его восприятие снова обострилось, ни рассказ, ни Марита не казались от этого хуже, ясность мысли вернулась без обычной печали.
Кэтрин делает что хочет, и хорошо. Он давно не ощущал себя счастливым и беззаботным. В такой день хорошо летать… Жаль, здесь нет аэродрома, он бы взял напрокат самолет и поднял Мариту в небо и показал ей, как можно радоваться такому дню. Ей бы понравилось. Но аэродрома здесь нет, нечего и мечтать об этом. А было бы здорово. Еще хорошо бы прокатиться на лыжах. Впрочем, это можно осуществить через пару месяцев, если захочется. Как хорошо, что рассказ закончен сегодня и что рядом она, Марита, и нет проклятой ревности к работе, и она понимает, что ты хочешь сказать и что тебе удалось. Она действительно понимает, а не притворяется. «Я люблю ее и призываю в свидетели тебя, виски, и тебя „Перье“, старина, – думал он, – ведь я оставался верен тебе, слышишь? Хорошо, когда на душе легко. Дурацкое ощущение, но вполне соответствует настроению дня».
– Пошли, девочка, – сказал он Марите, остановившись у дверей в ее комнату. – Что тебя задерживает, кроме твоих прелестных ножек?
– Я готова, Дэвид, – сказала она.
На ней были облегающий свитер и брюки, и лицо ее светилось радостью. Она причесала свои темные волосы и посмотрела на Дэвида.
– Как хорошо, когда ты такой веселый.
– Прекрасный день, – сказал он. – И мы с тобой счастливчики.
– Ты так думаешь? – спросила она по дороге к машине. – Ты правда думаешь, что мы будем счастливы?
– Да, – ответил он. – Все изменилось сегодня утром, а может быть, еще ночью.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ



Глава двадцать пятая



Когда они вернулись, машина Кэтрин стояла на подъездной аллее, с правой стороны посыпанной гравием дороги. Дэвид поставил «изотту» рядом. Они вышли и молча прошли мимо маленького голубого авто, а потом по выложенной каменными плитами дорожке подошли к гостинице.
Дверь в комнату Дэвида была заперта, а окна открыты. Около своей двери Марита остановилась и сказала:
– До свидания.
– Что будешь делать после обеда? – спросил он.
– Не знаю, – сказала она. – Буду у себя.
Дэвид вернулся назад через внутренний дворик гостиницы и вошел в дом через главный вход. Кэтрин сидела в баре и читала «Геральд». Перед ней на стойке стояли стакан и наполовину пустая бутылка вина. Она подняла на него глаза.
– Изволили вернуться? – спросила она.
– Мы пообедали в городе, – сказал Дэвид.
– Как поживает твоя шлюха?
– Еще не обзавелся.
– Ну как же, а эта, для кого ты пишешь свои рассказики?
– Ах, рассказы.
– Да, рассказики. Жалобные рассказики о твоей юности и папаше, – пьянице и мошеннике.
– Ну, уж мошенником то он не был.
– А разве он не надул жену и друзей?
– Нет. Только себя самого.
– Какой то он жалкий в этих твоих зарисовках, на бросках, или, лучше сказать, бессмысленных анекдотах!
– Ты хочешь сказать, в рассказах.
– Ты называешь это рассказами? – спросила Кэтрин.
– Да, – сказал Дэвид и налил себе стакан дивного холодного вина. День стоял ясный и солнечный, и в симпатичной гостинице было чисто, уютно и светло, но все равно вино не смогло отогреть его сердце.
– Хочешь, я позову наследницу? – спросила Кэтрин. – А то она еще решит, что мы забыли, чей сегодня день, или, чего доброго, снова стали пить только вдвоем.
– Незачем звать ее, раз тебе не хочется.
– Нет, позову. Сегодня она заботилась о тебе, а не я. Поверь, Дэвид, я не такая уж дрянь, какой кажусь.
В ожидании возвращения Кэтрин Дэвид выпил еще шампанского и прочел парижское издание «Нью Йорк геральд», оставленное Кэтрин на стойке бара. В одиночку вино казалось совершенно непонятным на вкус, и он нашел на кухне пробку, чтобы закупорить бутылку и положить ее в ледник. Но бутылка почему то была очень легкой, и, посмотрев ее на свет, проникавший через окно, он решил допить остаток вина, а пустую бутылку поставить на плиточный пол. Последний стакан он выпил залпом, но и на этот раз ничего не почувствовал.
Слава Богу, теперь рассказы у него получались. Книга получилась, потому что ему хорошо удались люди, о которых он писал, и еще детали, делавшие книгу правдоподобной. На самом деле ему нужно было только постараться вспомнить всё точно, как было, и решить, что следует опустить, тогда оставшееся обретало форму. Потом он мог, регулируя яркость световых лучей, как в фотокамере, высветить и усилить детали, так, чтобы чувствовался зной и было видно, как поднимается над землей марево. Он знал, что теперь это у него получается.
Слова, сказанные Кэтрин о его рассказах для того, чтобы причинить ему боль, вернули его к воспоминаниям об отце и обо всем, что было связано с ним. «Теперь, – сказал он себе, – постарайся снова стать взрослым и относись к происходящему, не раздражаясь и не переживая из за того, что кто то не понимает и не ценит написанного тобой. Она все меньше и меньше понимает твою работу. Но ты работал на совесть, и, пока можешь писать, ничего тебе не страшно. Помоги ей, а о себе не думай. Завтра нужно еще раз пройтись по тексту и отточить рассказ».
Дэвид старался не думать о рассказе. Писать он любил больше всего на свете, а ведь он любил многое. Он понимал, что, работая над произведением, важно не переусердствовать. Осторожнее – словно приоткрываешь дверь темной комнаты ровно на столько, чтобы взглянуть, как проявляется негатив. «Дай рассказу отлежаться, – говорил он себе. – В жизни ты – совершеннейший дурак, но в этом кое чему научился».
Он стал думать о девушках и не мог решить, стоит ли ему выяснять, чем они собираются заниматься и не хотят ли поехать на море. В конце концов, сегодняшний день принадлежал ему и Марите, и, должно быть, она ждет его. Возможно, день еще неокончательно потерян для всех троих. Наверное, они уже что то придумали. Нужно пойти и спросить. «Иди же тогда, – сказал он себе. – Не стой в нерешительности. Пойди разыщи».
Дверь в комнату Мариты была закрыта, но из за двери были слышны их голоса. Когда Дэвид постучал, голоса смолкли.
– Кто там? – спросила Марита.
Он услышал смех Кэтрин и ее голос:
– Кто бы ты ни был, входи.
Потом что то сказала Марита, и Кэтрин крикнула:
– Входи, Дэвид.
Он открыл дверь. Девушки лежали в постели, укрывшись простыней.
– Милости просим, – сказала Кэтрин. – Тебя то нам и недоставало.
Дэвид молча смотрел на девушек, грустную темноволосую и смеющуюся белокурую. Марита пыталась подать ему глазами знак. Кэтрин продолжала хохотать.
– Ну, что же ты не идешь к нам, Дэвид?
– Я зашел спросить: вы пойдете купаться?
– Не хочется, – сказала Кэтрин. – Наследница спала, и я забралась к ней. Но она оказалась очень добропорядочной и попросила меня уйти. Совершенно не желает изменять тебе. Может быть, ты придешь к нам, чтобы мы могли сохранить верность друг другу?
– Нет, – сказал Дэвид.
– Ну, пожалуйста, Дэвид, – сказала Кэтрин. – Не порти такой чудесный день.
– Пойдешь на море? – спросил Дэвид Мариту.
– С удовольствием, – ответила девушка, глядя на него поверх простыни.
– Ну же, вы, пуритане, – сказала Кэтрин. – Будьте умницами. Иди к нам, Дэвид.
– Я хочу плавать, – сказала Марита. – Пожалуйста, выйди, Дэвид.
– Уж и посмотреть на тебя нельзя? – сказала Кэтрин. – Он же видел тебя на пляже.
– Посмотрит в бухте, – сказала Марита. – Пожалуйста, Дэвид, выйди.
Он вышел, не оборачиваясь, и закрыл за собой дверь, слыша, как Марита выговаривала что то Кэтрин, а та смеялась. Он прошел по каменным плитам террасы до угла гостиницы и стал смотреть на море. Дул легкий бриз. Три французских эсминца и крейсер, черные, четкие силуэты которых были точно выгравированы на голубой поверхности, шли боевым порядком, отрабатывая какой то маневр. Корабли были далеко в море, и опознать их можно было только по размерам силуэтов. Потом они прибавили скорость, меняя порядок, и на носовой части обозначились различительные белые полосы. Пока девушки не вышли к нему, Дэвид наблюдал за кораблями.
– Пожалуйста, не дуйся, – сказала Кэтрин.
Они были в пляжных костюмах, и Кэтрин поставила на железный стул сумку с полотенцами и халатами.
– Ты тоже идешь купаться? – спросил Дэвид.
– Если ты не сердишься на меня.
Дэвид промолчал и продолжал смотреть на меняющие курсы корабли. Еще один эсминец резко повернул, показав белую полоску на носовой части. Эсминец задымил, и черный, постепенно расползающийся дымовой плюмаж потянулся за шедшим по флангу кораблем.
– Я пошутила, – сказала Кэтрин. – Мы ведь с тобой и не такое придумывали. Ты и я.
– Что они делают, Дэвид? – спросила Марита.
– Это противолодочный маневр, – сказал он. – Возможно, они работают вместе с подлодками. Наверное, пришли сюда из Тулона.
– Я видела их в Сен Максиме или Сен Рафаэле, сказала Кэтрин. – Только вчера.
– Из за дымовой завесы непонятно, что они делают, – сказал Дэвид. – Должны быть еще корабли, но нам их не видно.
– А вот и самолеты, – сказала Марита. – Какие красивые!
Три крошечных, изящных гидроплана вынырнули из за мыса и шли низко над морем.
– Помнишь, в начале лета у них были учебные стрельбы, вот был грохот, – сказала Кэтрин. – Стекла дрожали. Как ты думаешь, Дэвид, они будут бросать глубинные бомбы?
– Не знаю. Думаю, нет, потому что в маневрах участвуют настоящие подлодки.
– Я тоже поплаваю, можно, Дэвид, пожалуйста, – сказала Кэтрин. – Я сразу же уйду, и вы останетесь на море совсем одни.
– Я же позвал тебя купаться, – сказал Дэвид.
– И то правда, – сказала Кэтрин. – Позвал. Тогда пошли вместе и будем друзьями, и пусть всем будет хорошо. Если самолеты пролетят низко, летчики непременно увидят нас в бухте, и это поднимет им настроение.
Самолеты действительно пролетели низко над бухтой, пока Дэвид и Марита плавали вдали от берега, а Кэтрин загорала на песке. Самолеты пронеслись над пляжем – три звена по три машины в каждом, и рев моторов оглушил бухту, а потом стих, и гидропланы ушли в направлении Сен Максима.
Дэвид и Марита поплыли назад к берегу и сели на песок рядом с Кэтрин.
– Даже не взглянули на меня, – сказала Кэтрин. – Какие деловые ребята.
– А чего ты ждала? Аэрофотосъемки? – спросил Дэвид.
После того как они вышли из гостиницы, Марита вообще мало говорила, и на сей раз она тоже промолчала.
– А забавно было, когда Дэвид еще был со мной, сказала, обращаясь к Марите, Кэтрин. – Помню даже, я любила все, что любил он. И ты должна попробовать полюбить все это. Слышишь, наследница? Правда, если он еще сам не все разлюбил.
– Ты не все еще разлюбил, Дэвид? – спросила Марита.
– Он все променял на свои рассказы, – сказала Кэтрин. – А раньше он сколько всего любил. Надеюсь, тебе нравятся его рассказы, наследница?
– Нравятся, – сказала Марита. Она смотрела мимо Дэвида, куда то в море, но он видел ее безмятежное лицо, мокрые волосы, шелковистую кожу и красивое тело.
– Это хорошо, – лениво произнесла Кэтрин, так же лениво и глубоко вздохнула и откинулась на халат, расстеленный на еще теплом от полуденного солнца песке. – Потому что это все, на что ты можешь рассчитывать. Раньше он многим увлекался, и у него все великолепно получалось. Замечательная была жизнь, а теперь он думает только об Африке, папаше пьянице и газетных вырезках. Ох уж эти вырезки. Он тебе их еще не показывал, наследница?
– Нет, – сказала Марита.
– Значит, покажет, – сказала Кэтрин. – Он как то пытался подсунуть их мне в Ле Гро дю Руа, но я не поддалась. Там были сотни газетных вырезок; и почти все с его фотографией, везде одинаковой. Уж лучше таскать с собой неприличные открытки. По моему, он перечитывает их, оставшись наедине, и даже изменяет мне с ними. Должно быть, для этого у него и стоит мусорная корзина. Он с ней не расстается. Он сам говорил, что для писателя нет ничего важнее…
– Пойдем плавать, Кэтрин, – сказала Марита. – Я что то замерзла.
– Я хочу сказать, для писателя корзина важнее всего, – сказала Кэтрин. – Я даже думала, не приобрести ли для него что нибудь этакое, достойное его таланта. Но он никогда не выбрасывает свои произведения в корзину. Он пишет в смехотворных детских тетрадочках и ничего не выбрасывает. Он только зачеркивает написанное и пишет на полях. Сплошное надувательство. И еще делает орфографические ошибки и грамматические тоже. Ты разве не знала, Марита, что он с грамматикой не в ладах?
– Бедный Дэвид, – сказала Марита.
– Французский, конечно, он знает еще хуже, – сказала Кэтрин. – Ты бы видела, как он пишет по французски. Диалог еще туда сюда, нахватался немного. Но, по правде говоря, он абсолютно безграмотный.
– Жуть, – сказал Дэвид.
– И я им восторгалась, – сказала Кэтрин, – пока не обнаружила, что он не в состоянии написать без ошибок даже простой записки. Правда, ты сможешь писать за него по французски.
– Та queule,42 – весело сказал Дэвид.
– Вот это у него получается, – сказала Кэтрин. – Схватит несколько ходовых жаргонных словечек, которые устаревают еще до того, как он их выучит. С разговорным французским дело обстоит неплохо, но писать на языке он не может. Он и вправду неграмотный, Марита, и ты это еще почувствуешь. Почерк у него тоже отвратительный. Не может ни писать, ни говорить, как порядочный человек, ни на одном языке. Особенно на родном.
– Бедный Дэвид, – повторила Марита.
– Не могу сказать, чтобы я отдала ему лучшие годы, – сказала Кэтрин, – поскольку живу с ним только с марта, но лучшие месяцы – наверняка. Самые интересные месяцы, хочешь не хочешь, и в этом есть и его заслуга. Жаль, все кончилось полным разочарованием. Но что поделаешь, если человек оказывается неграмотным, да еще грешит наедине с мусорной корзиной, набитой вырезками из газет! Кто тут не разочаруется, и, откровенно говоря, я тоже не намерена с этим мириться.
– Возьми вырезки и сожги, – сказал Дэвид. – Это будет самое разумное. А теперь, дьяволенок, не хочешь ли поплавать?
– Как ты догадался, что я это сделала? – спросила она.
– Что сделала?
– Сожгла вырезки.
– Правда, Кэтрин? – спросила Марита.
– Конечно, – сказала Кэтрин.
Дэвид встал и молча посмотрел на нее. Внутри у него все похолодело. Такое ощущение бывает в горах, когда за крутым поворотом дорога неожиданно обрывается и дальше ничего, кроме бездны. Марита тоже встала. Кэтрин смотрела на них, и лицо ее оставалось невозмутимо спокойным.
– Пойдем плавать, – сказала Марита. – Мы только до края бухты и обратно.
– Наконец то вы соизволили пригласить меня, – сказала Кэтрин. – Я уже давно хочу в воду. Становится прохладно. Мы забываем, что уже сентябрь.
1 ... 8 9 10 11 12 13 14 15 16 2010-07-19 18:44 Читать похожую статью
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • Контрольная работа
  • © Помощь студентам
    Образовательные документы для студентов.